Действительную оригинальность проявляет Лермонтов периода творческой зрелости в трактовке темы Родины. Вы несом­ненно помните наиболее яркий образец его патриотической лирики — стихотворение «Родина» (1841). Дух эпохи, так ясно и мучительно осознаваемый Лермонтовым, придает его патриотизму совершенно особенные черты.

Незадолго до создания «Родины» Лермонтов пишет стихотворение «Прощай, немытая Россия» (1837), где образ России обретает символический статус душной темницы. В этой темнице никто не может чувствовать себя свободным, потому что неминуемо оказывается включенным в отношения «раб» — «господин». Естественное желание узника, каковым ощущает себя лирический герой,— покинуть свою тюрьму, покинуть без сожаления, без участья. Характерно, что в стихотворении «Прощай, немытая Россия» Лермонтов демонстративно избегает слов «Родина», «отчизна» и т. п. Вероятно, таким образом он выстраивает своего рода смысловую оппозицию: «Россия» — «Родина», в рамках которой «Россия» становится знаком официального, казенного, государственного; а «Родина» — глубоко личного, сопричастного духовной биографии человека.

В этой связи становится ясным смысл почти парадоксальных строк, которыми открывается стихотворение «Родина»:

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой.

Трезвый ум аналитика настойчиво указывает на то, что именно Россия (та самая «страна рабов, страна господ») и является отчизной. Но душа противится подобному «разумному» толкованию: Родина есть нечто иное, находящееся вне четко регламентированного государственного пространства, сквозь которое, вопреки которому пробиваются ростки этой «странной любви» к ней.

«У России нет прошедшего: она вся в настоящем и буду­щем»,— такую фразу мы находим в личных записях Лермонтова. Жить только пусть даже славными воспоминаниями, значит обречь себя на добровольное заключение во вчерашнем дне. Настоящее, как мы знаем, Лермонтова не устраивает. И поэто­му он весь устремлен в будущее — это к нему обращены «отрадные мечтанья» поэта.

Сфера «отрадных мечтаний» исключает из себя все, что имеет отношение к казенно-официозному комплексу России — «темницы». Образ любимой Родины создается в тексте посредством пейзажа, композиционно выстроенного в виде последо­вательно сменяющих друг друга картин. «Степи», «леса безбрежные», «разливы рек, подобные морям»,— вот образ Родины, восхищающий своей мощью, и этим восхищением предопределяющий закономерность любви к ней. Но глубина этой любви выявляется в намеренном изменении пространственных рамок понятия «Родина» буквально от строки к строке, от образа к образу. Начиная с огромной высоты, потому что только так можно представить безграничный простор, лермонтовский герой постепенно опускается все ближе и ближе к земле. И вот уже различимы и «в степи ночующий обоз», и «чета белеющих берез», и «изба, покрытая соломой», и даже резьба на ставнях ее окна. Но сила любви остается неизменной, не зависящей от иерархического положения того или иного образа Родины. И в этом — доказательство подлинности чувства.

Образный строй стихотворения почти напрочь лишен метафоричности, характерной для ранней лирики Лермонтова. Любовь к отчизне выражена в «Родине» с изумительной простотой, без пышных славословий и патетики. Это явно приближает данный текст к пушкинскому идеалу «гармонической ясности».

В 1830 году Лермонтов поступает в Московский университет на нравственно-политическое отделение, спустя год переводится на словесное. В это же время студентами Московского универси­тета являются В. Г. Белинский, Н. А. Огарев, А. И. Герцен. Университет в ту пору представляет собой, пожалуй, самое своеобразное учебное заведение России: дух демократизма, неза­висимости и вольнолюбия витает в его стенах. Читать далее »

Для Лермонтова музыка являлась своего рода символиче­ским обозначением языка души. Слово, закрепленное на листе бумаги, теряет свое живое очарование — неповторимость чувства, с которым оно было произнесено, неминуемо утрачивается. «На самом деле следовало бы в письмах помещать над словами ноты»,— писал Лермонтов в одном из частных посланий. Поскольку поэзия по определению касается самых сокровенных душевных движений, одной из характернейших ее особенностей становится у Лермонтова музыкальность, «мелодическая, интонационная структура стиха» (И. Андроников). Н. П. Огарев писал о стихах М. Ю. Лермонтова: «Они так изящно выражены, что их можно петь да еще на совсем своеобразный лад. Из них каждое, смотря по объему, или песня или симфония».

На лермонтовские темы написано свыше 2,5 тысячи музыкальных произведений: 50 опер, 10 балетов, свыше 50 симфоний, поэм и кантат, музыка к спектаклям и кинофильмам, песни и романсы. Его «Казачья колыбельная» известна в более чем 90 музыкальных вариациях, более 100 раз было положено на музыку стихотворение «На севере диком», более 80 — «Молитва»…

Прекрасными образцами взаимопроникновения музыки и слова стали песни и романсы на стихи Лермонтова, написанные М. И. Глинкой («Молитва»), Е. А. Варламовым («Парус»), А. С. Даргомыжским («И скучно и грустно…»), А. Г. Рубинштейном («Слышу ли я голос твой»), А. А.; Алябь­евым («Черкесская песня»), Н. А. Римским-Корсаковым («Утес»), П. И. Чайковским («Любовь мертвеца»), М. П. Му­соргским и др. Глубина постижения все новых и новых граней лермонтовских образов раскрывается для слушателей в музыке А. Г. Рубинштейна (опера «Демон»), А. И. Хачатуряна (сюита «Маскарад»).

Крупнейшие русские филологи Б. Эйхенбаум и В. Виногра­дов отмечали, что творческая манера Лермонтова-писателя во многом формируется под воздействием его достижений в искусстве рисования. С раннего детства, по свидетельству А. П. Шан-Гирея , «он был счастливо одарен способностями к искусству; уже тогда рисовал акварелью довольно порядочно…». Образы лермонтовских произведений настолько рельефны, многомерны, что будто просятся на полотно живописца.

Несомненно, лучшим переводом строк Лермонтова на язык живописи стало творчество замечательного русского художника М. А. Врубеля. Лермонтовская тема является сквозным мотивом его творчества. Здесь и образ Пророка, как и у Лермонтова, одинокого, отверженного, воспринимающего свой дар как тяжкий мучительный крест, но готового пройти предначертанный путь до конца. И образ Демона, скорбного и величавого («Демон сидящий»), как в ранней лирике Лермонтова; отверженного и одинокого («Демон летящий»), как в первых строках одноименной поэмы; страдающего и отчаявшегося («Демон по­верженный»), как в последних ее строках. И, конечно, замечательные иллюстрации к стихотворениям («Ангел», «Русалка», «Еврейская мелодия» и др.), поэмам («Демон», «Измаил-Бей», «Песня про …купца Калашникова»), роману «Герой нашего времени».

Вершинным достижением Лермонтова переходного периода творчества стала драма «Маскарад», которая поднимает характернейшую в этом отношении проблему силы и слабости для   романтического героя, бросающего вызов обществу. «Гордый ум», героя «Маскарада» Арбенина позволил ему осознать пустоту света, порочность общества, рядящуюся в одежды притворной? добродетели, прикрываемую самыми причудливыми масками, вся   его суетность, подобную маскарадной шутовской пляске. Внутренняя сила, присущая характеру Арбенина , дала ему возмож­ность порвать с этим миром, покончить с маскарадом. Но он уносит с собой представления общества, сам способ мышления, сформировавшийся в его недрах. Из-за неспособности представить, что человек может жить по иным законам, руководствоваться иными ценностями в жизни, Арбенин убеждает себя в измене страстно любимой жены — невинного, чистого существа, совершенно естественного в своей внутренней порядочности. Он сам вершит над нею суд и казнь. Вскоре Арбенин с ужасом осознает, что он не благородный мститель, а, напротив, жестокий убийца. И не романтическое безумие, в котором всегда осу­ществляется прорыв к вечности, а тяжкое сумасшествие приходит к нему расплатой за содеянное.

Таким образом, романтическая идея бунта личности приобре­тает у Лермонтова возможность реализации, как в исторической, так и в современной перспективе. Герой, ранее находящийся вне критики, все чаще подвергается оценке с точки зрения нравственности. Романтическое миропонимание начинает корректиро­ваться с учетом состояния реальной действительности, тех про­цессов, которые происходят в жизни современного общества.

1837 год стал переломным для Лермонтова. Он вступает в период творческой зрелости, который открывают « Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», «Смерть поэта», «Бородино».

К концу 1837 года Лермонтов объездил всю Кавказскую линию от Кизляра до Тамани, побывал в горах и центральных областях Грузии. Испытание ссылкой расширило круг его свя­зей, подготовило почву для новых творческих замыслов. В Пятигорске и Ставрополе он знакомится со ссыльными декабристами, среди них сходится с А. И. Одоевским, духовная близость к которому найдет отражение в стихотворении 1839 года «Памяти А. И. 0. Достоевского», сближается с доктором Н. Майером, позднее послужившим прототипом доктора Вернера в «Герое нашего времени». Здесь происходят встречи с критиками Н. Сатиным и В. Белинским. В Тифлисе Лермонтов входит в круг грузинской интеллигенции, центром которого является известный поэт и общественный деятель А. Г. Чавчавадзе.

Исходя из скудных сведений мемуарных источников, можно говорить, что эти взаимоотношения не были простыми и легки ми: для декабристов Лєрмонтов — человек другого поколения, человек, разум которого отравлен глубоким скепсисом и неве­рием в возможность лучшего будущего. Им (равно как и Белинскому) кажутся отталкивающими и его манера обращать все в шутку, и вызывающее уклонение от каких-либо серьезных тем, и демонстративное неприятие человеческой открытости и восторженности. Для самого же Лермонтова эти встречи — редкая возможность осмыслить и осознать специфику личности своей эпохи, ясно представить ее черты, ее внутренний мир, скры­ваемый под маской бесстрастия, равнодушия и горькой иронии, а также прийти к выводам о закономерности ее появления.

Кавказская ссылка Лермонтова была сокращена благодаря хлопотам его бабушки и влиятельных родственников. В 1838 году Лермонтов был переведен в Гродненский гусарский полк, расквартированный под Новгородом, а спустя несколько месяцев — в лейб-гвардии Гусарский полк, в Петербург.

М. Ю. Лермонтов родился в ночь со 2 (14) на 3 (15) октября 1814 года в Москве. Отец его — армейский капитан Юрий Петрович Лермонтов, мать — Марья Михайловна Лермонтова, урожденная Арсеньева, единственная наследница весьма значительного состояния своей матери Елизаветы Алексеевны, при­надлежавшей к известнейшему аристократическому роду Столы­пиных.

Акушерка, принимавшая роды у Марьи Михайловны, едва взглянув на новорожденного, тотчас сказала, что он не умрет своей смертью. Только вступив в жизнь, Лермонтов словно несет на себе некий тайный знак трагической предопределенности своей судьбы.

Действительно, кажется, что над его родом тяготеет какой-то злой рок: несчастливый брак Елизаветы Алексеевны, затем почти зеркальное его повторение у Марьи Михайловны; зага­дочная гибель деда Михаила Васильевича, случайно или наме­ренно принявшего смертельную дозу яда во время маскарада, устроенного им для дочери; ранний уход из жизни матери (Марья Михайловна умирает двадцати одного года от чахотки); печальная судьба отца, полностью устраненного от воспитания сына…

Трагические, почти фантастические обстоятельства жизни и смерти принадлежащих к его роду не могли не наложить отпечатка на отношение Лермонтова к миру и к собственной судьбе. Он ощущает свою избранность, фатальность того, что ему предстоит пережить.

Детство Лермонтова проходит в имении Тарханы Пензенской губернии. С трехлетнего возраста его воспитывает бабушка, которая, по свидетельству близкого друга и родственника Лермонтова А. П. Шан-Гирея , «любила его без памяти»: каждое его слово, каждое желание было законом не только для окружаю­щих, но и для нее самой.

Лермонтов получил столичное домашнее образование: поми­мо обычного гувернера-француза, у него была бонна-немка и учитель-англичанин. Уже в детстве он свободно владел немец­ким и Французским языками.

Лётом 1825 года Лермонтов впервые оказывается на Кавка­зе — бабушка привезла его на воды. Его впечатления позднее отразятся в ранних стихах («Кавказ», 1830; «Синие горы Кавка­за, приветствую вас!», 1832).