В 1839 году в журнале «Отечественные записки» публикуется повесть М. Ю. Лермонтова «Бэла». В. Г. Белинский встречает ее сочувственным отзывом: «Простота и безыскусственность этого рассказа — невыразимы , и каждое слово в нем так на своем месте, так богато значением».

«Бэла» написана в форме путевых записок русского офицера, с сохранением ряда особенностей этого жанра: отсутствие четкого сквозного сюжета, фиксация разнообразных по значимости явлений — впечатлений, из которых, собственно, и складывается путешествие, обилие описаний. Жанровая природа повести объясняет особенности композиции: центральная часть — история о Печорине и Бэле, рассказанная штабс-капитаном Максимом Максимычем ,— разделена надвое, один пласт повествования сменяется другим, совершенно естественным выглядит переключение с описания природы на бытовую зарисовку, с характеристики встретившегося в пути человека на глубокомысленную сентенцию общего порядка. Подобным образом Лермонтов добивается необходимой непринужденности и простоты рассказа: у читателя должно возникнуть ощущение совместного путешествия с автором заметок и Максимом Максимычем из Тифлиса по Койшаурской долине через Крестовую гору…

Сюжет «Бэлы» — роман русского офицера с горянкой — множество раз уже был использован в беллетристике, но Лермонтов по-новому обрабатывает его, вводя в повествование фигуру Максима Максимыча . Образ Максима Максимыч вырастает в повести из описания внешности, манеры говорить, его поступков, оценок событий, суждений автора о нем. В изображении Максима Максимыча угадываются черты его вольных или невольных литературных прототипов — пушкинских капитану Миронова и Белкина. Максим Максимыч по своему образу жизни, по взглядам на службу и долг, по отношению к миру представляется простым и бесхитростным человеком, своим душевным здоровьем и нравственной чистотой воплощающим идеальный народный тип. Его наивность соединяется с особой душевной чуткостью, позволяющей становиться на чужую точку зрения, понимать столь разных, не похожих друг на друга и на него самого, людей.

В этой связи проясняется замысел Лермонтова, согласно которому первое знакомство читателя с Печориным произойдет сквозь призму его восприятия Максимом Максимычем , чья предельная честность сочетается с подлинно христианским «не судите, да не судимы будете».

Автохарактеристика Печорина приводится в конце повести, что позволяет проникнуть в его внутренний мир. Но еще до знакомства с исповедью Печорина читатель получает возможность размышления над этим сложным и противоречивым типом, пищу для которого дают и краткие замечания Максима Максимыча о его характере, и описание его действий и поступков, отношений с другими людьми. Не случайно история Печорина преподносится в два приема. Описание перевала через Крестовую гору, замедляя движение сюжета, заставляет читателя сосредоточиться, подвести итоги своих раздумий о Печорине. Великолепный лермонтовский пейзаж построен на контрасте: чудные узоры, сплетаемые хороводами звезд, озаренные восходящим солнцем девственные снега и мрачные пропасти, куда, клубясь, подобно змеям, сползают ночные туманы; ясное золотистое пространство на востоке и серое облако на вер­шине Гудгоры , грозящее разразиться бурей; веселый румяный блеск снегов и кровавая полоса над солнцем. Жизнь чело­веческая непредсказуема и переменчива. Природа так же про­тиворечива, как и человеческая душа. Печорин — человек большого ума, высоких запросов, непрестанного стремления к действительно полной жизни — тем не менее несет несчастье всем людям, соприкасающимся с ним: погибла несчастная Бэла, так желавшая передать ему душу в предсмертном поцелуе; Азамат , приставший к шайке разбойников, сложил там буйную голову; пал жертвой мести Казбича их старик - отец.

При всей симпатии к Печорину нельзя не заметить его эгоизма, нежелания считаться с другими людьми, привычки руководствоваться лишь собственными желаниями. Но в то же время Печорин вызывает к себе сочувствие, потому что он сам глубоко несчастен: «глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я так­же очень достоин сожаления: …во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное: мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня…»

«Дума»

В этом стихотворении (1838) критика распространяется уже не только на поколение, но и на самого поэта, не избежавшего общей участи. Буквально в первой строфе Лермонтов определяет причину трагедии поколения, лишенного будущего, — бездействие. Предшественники имели идеал общественного развития, они могли стремиться к нему. И даже если их представления о «вольности святой» были в чем-то наивными, быть может, излишне восторженными, в реальной жизни они были готовы к конкретной реализации своей идеи. На поколение 30-х годов возлагается ответственность за изменение миропорядка — они должны были выступить в качестве преемников героев Сенатской площади. Но беспристрастный аналитический ум одних представителей поколения детей и болезненная способность провидения других заставляет их с беспощадной точностью фиксировать только «ошибки отцов», что приводит к осознанию бес­плодности действия, лишает возможности воспринять какой бы то ни было идеал. Судьба этого поколения — жить в эпоху безвременья, когда существует прошлое, методы действия которого, с точки зрения современного человека, неправильны, и бу­дущее, очерченное неясно, а настоящего нет.

Но бездействие в романтической системе мировосприятия Лермонтова не только трагедия, но и порок. И поэтому горькое сожаление о судьбе поколения сменяется в «Думе» негодованием и презрением к нему:

К добру и злу постыдно равнодушны, В начале поприща мы вянем без борьбы; Перед опасностью позорно малодушны И перед властию — презренные рабы.

Процесс превращения поколения в «толпу угрюмую» составляет дальнейшее развитие «Думы». Наука не обогащает ум, а иссушает его, не позволяя рассеять тьму сомнений. Физические наслаждения, житейские радости не принесли счастья, поскольку «до времени созревшие» не могут быть искренними в ими же «осмеянных страстях». «Мечты поэзии, создания искусства» не волнуют их, так как «холод царствует в душе». Для этого поколения нет ни зла и ни добра, ни любви и ни ненависти. Лишь безразличие ко всему и полное безверие его удел. И потому так беспощаден в представлении Лермонтова приговор потомков, что он не может ощутить необходимую каждому новому поколению генетическую связь с предшествующим . Если поколение Лермонтова имеет заблуждавшегося, ошибавшегося «отца», то поколение последующее — «промотавшегося», добровольного ду­ховного банкрота, не оставившего «ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда». «Презрительный стих» заслужен «презренными рабами»:

И прах наш, строгостью судьи и гражданина, Потомок оскорбит презрительным стихом, Насмешкой горькою обманутого сына - Над промотавшимся отцом.

Сила и четкость мысли Лермонтова нашла в «Думе» не менее выразительное формальное воплощение, что отмечалось В. Г. Бе­линским, который говорил об «алмазной крепости», ощущаемой в этом стихе.

В первой строфе практически отсутствуют эпитеты, что соответствует духу поколения, не способного привнести в жизнь ничего яркого, масштабного. Не создание живописного образа, Финальные строфы, в которых вновь возникают образы предшествующих строк (например, ср.: последнее четверостишие с четвертым), объединяет текст в рамки стройного композиционного единства.

В свете такого видения современности ясным становится выбор Лермонтовым варианта развития темы пророка. Известнейшее стихотворение А. С. Пушкина «Пророк» как бы получает у Лермонтова возможность локализоваться во времени его поколения (стихотворение «Пророк», 1841). Поэт, устами которого «говорит Бог», провозглашая «любви и правды чистые ученья», вынужден «бежать из городов», потому что именно там он чувствует себя в пустыне — пустыне бездуховности . Если миссия пророка — «глаголом жечь сердца людей», то среди лермон­товской толпы бессердечных она не может быть выполнена.

С точки зрения хронологии описываемых в романе событий повесть «Максим Максимыч » является его заключительной частью. Здесь происходит последняя непосредственная встреча читателя с героями, а из предисловия к «Журналу Печорина» становится известно о его смерти.

Композиционная значимость повести заключается в ее связующей роли между «Бэлой» и следующими повестями: именно здесь объясняется, как попадают записки Печорина к автору, проезжему офицеру.

Сюжет «Максима Максимыча » предельно прост: три человека случайно встречаются во Владикавказе, где они находятся проездом, и вскоре разъезжаются, каждый по своей надобности. Между ними не происходит ни острого столкновения, ни роковой схватки, здесь никто не погибает, как в других повестях. Но встреча Печорина и Максима Максимыча , изображенная с огромной психологической достоверностью, столь печальна, что финал именно этой повести воспринимается как самый горький и трагичный в тексте романа: «Грустно видеть, когда юноша теряет свои лучшие надежды и мечты, когда перед ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на все дела человеческие… Но чем их заменить в лета Максима Максимы­ча ?

Порой самое вдохновение представляется отнюдь не «призраком небес», не высоким даром, а ужасной карой, подобной «язве» или проказе. Испивший «отравленного напитка» сполна, лирический герой стихотворения «Не верь себе» (1839) рисует перед юным поэтом, «мечтателем молодым», исполненную трагизма картину судьбы гения в мире людей. Достигнуть небесного предела, облечь словами смутное воспоминание о звуках песни Ангела, тем самым утолив свои земные мучения, невоз­можно «Стихом размеренным и словом ледяным / Н е передашь ты их значенья».

И потому не музыка сфер, а лишь «гной душевных ран» могут воплотить поэтические строки. А толпа, тупая, равно­душная, мелочно-порочная, не поймет ни тебя, ни твоих страданий: «для них смешон твой плач и твой укор…».

Три с половиной года жизни в столице (1838—1840 гг. и часть 1841 г.) — это пора действительной литературной славы Лермон­това. И тем более закономерным представляется его настойчи­вое обращение к размышлениям о сути поэтического дара, о той избраннической миссии, которая суждена его обладателю.

Еще в ранних своих стихах Лермонтов испытывает привязанность к этой теме. Вслед за Пушкиным он ощущает трагиче­скую раздвоенность личности творца, когда мгновенья поэтиче­ского служения «души его кумиру» сменяются часами «немоты и утомленья», когда «порыв чудесный» слабеет в его груди, заставляя «забывать огонь небесный» («Поэт», 1828).

Предаваясь горестным раздумьям о собственной судьбе, он с печалью ищет и находит в себе точки соприкосновения с любимым Байроном, таким же «гонимым миром странником», отчетливо понимая, что «избранничество», роднящее их, предопределяет для каждого свой особый путь. Душа поэта, его мысли уникальны, и этот «океан угрюмый» изольется в поэтических строках, которые вознесут их автора до вселенских высот, либо погрузят в небытие: «Я — или Бог — или никто!» («Нет, я не Байрон, я другой…», 1832).

Но божественное величие окупается дорогой ценой . «Что без страданий жизнь поэта?» — слава не дается даром, «он покупает неба звуки», расплачиваясь за вдохновенье «мирскими муками», «томительными заботами» («Я жить хочу! Хочу печа­ли…», 1832). Прошедший же через земные муки певец обретает высшую свободу и способность петь, «боясь лишь вечного суда» и будучи чуждым на земле боязни, когда «тиран гремел, гро­зили казни»,— утверждает М. Ю. Лермонтов в стихотворе­нии, обращенном к А. С. Пушкину «О, полно извинять разврат!» (1832).

В стихах второй половины 30—40-х годов трагическое звуча­ние всех без исключения тем лирики Лермонтова многократно усиливается в связи с изменениями в облике лирического героя Лермонтова. Он по-прежнему одинок и неустроен, он по-прежне­му «гонимый миром странник», готовый бросить вызов земле и небу; так же грандиозен масштаб отрицания и его сила; так же бесплодны попытки поиска гармонии с людьми, природой, историей. Но герой зрелой лирики, несмотря на сохраняющуюся дистанцию между ним и другими персонажами, становится более земным , человечным по своим переживаниям. Если ранее герой категорически отвергал «низменную толпу», то теперь он, ни в коем случае не смешиваясь с этой толпой, начинает пристально вглядываться, словно пытаясь рассмотреть лица, ее составляющие, порой обнаруживая на них печать столь понятного ему трагизма одиночества. Это заставляет Лермонтова стано­виться все более конкретным в социально-историческом плане. И обобщения, к которым он в связи с этим неизбежно приходит, заставляют его увидеть в ранее сугубо личностной трагедии героя-избранника черты типические для поколения в целом. Не принимая, отвергая пошлый, гнетущий мир действительности, все сильнее ощущает герой позднего Лермонтова его воздейст­вие на себя. Этот конфликт представляется ему неразрешимым. Одиночество, мятежность, протест — то, что составляло суть ро­мантического мировидения героя раннего Лермонтова и позво­ляло сохранить ему свою целостность,— оказывается, как ощу­щает Лермонтов, весьма уязвимой броней перед разящими ударами внешних обстоятельств. Отсюда мотивы усталости, безы­сходности, пронизывающие размышления его героя о времени и о судьбе, потому так беспощаден самоанализ.

Он Поэт и уже поэтому Пророк, и то, что в устах любого другого могло бы показаться позой, звучит у Лермонтова непре­ложной истиной:

И я паду, и хитрая вражда

С улыбкой очернит мой недоцветший гений;

И я погибну без следа

Моих надежд, моих мучений,—

заявляет он в стихотворении «Не смейся над моей пророческой тоскою» (1837). Но те страдания, которые он предвидел и зара­нее принимал в юности как некую высокую плату за возмож­ность творить, оказываются слишком мучительными: лавровый венец становится венцом терновым, путь к вершинам поэзии — путем на Голгофу, у подножия которой в зверином вопле «Рас­пни его!» беснуется толпа.