Повестью «Фаталист» заканчивается «Журнал Печорина», а также «цепь повестей», составляющих роман. В центр ее идейно-художественного комплекса поставлен важнейший философский вопрос эпохи 30-х годов (последекабристской эпохи) — вопрос о судьбе, о предопределении. Лермонтов решает эту сложнейшую проблему в сфере духовной жизни человека в чисто психологическом ракурсе. Он приходит к неожиданному, но весьма убедительному выводу: если предопределение существует, осознание этого делает поведение человека более свободным, поступки его более решительными: «я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!» Итак, ответом Печорина року является действие. Читать далее »

«Как часто, пестрою толпою окружен …»

Это стихотворение (1840) представляет собой, пожалуй, наи­более явно выраженную образную модель мира, в котором обречен жить поэт. Обращает на себя внимание композиция стихотворения: две первые и последняя строфы посвящены изображению реальной действительности — они окаймляют четыре центральные строфы, в которых реализована идея мечты, грезы о некогда утраченном рае. На основании подобного построения стихотворения можно вывести следующую аналогию: серединная — «сердцевинная» — часть представляет собой метафору сердца, заключенного в телесную оболочку. Человек есть существо духовно-телесное. Пространство этого стихотворения пронизано чувством такой мучительной дисгармонии потому, что сердце, душа живут представлениями об устройстве бытия, которые прямо противоположны принципам организации мира, где вынуждено существовать тело.

Осознание поэтом собственной избранности, трактовка поэтического дара как реальной силы, дающей возможность если не изменить мир, то познать его сокровенную суть, придает лирике Лермонтова способность быть необыкновенно убедительной в своем критическом пафосе. Протест и отрицание относятся прежде всего к «толпе». Неверным было бы отождествлять то, что Лермонтов называет «толпой», и светское общество. Подобное замещение вульгаризирует представление Лермонтова о ми­роустройстве. Понятие «лермонтовской» толпы сродни понятию «чернь» у Пушкина: бездуховная, глухая ко всему, что не относится к их низменным страстям и примитивным желаниям, порой становящаяся по-животному агрессивной масса, которую с трудом можно назвать человеческой. Объективные по своей природе, становящиеся все более конкретными образы высшего света у позднего Лермонтова есть частный случай реализации идеи «толпы».

Сквозь все тематические пласты лирики Лермонтова проходит идея вселенского одиночества личности, сообщая дисгармоничность отношениям со всем, что ее окружает. Стихотворения «И скучно и грустно» (1840), «Благодарность» (1840), «Из Гёте (Горные вершины,..)» (1840), , «Выхожу один я на дорогу» (1840) и др. исполнены скорбного понимания тщетности человеческих попыток обрести счастье единения с живым миром, бесполезности устремлений к познанию тайн божественного, невозможности разорвать круг своего одиночества.

Желанья неутолимы, любовь не вечна, страсти не выдерживают беспощадного суда рассудка, и, главное, «некому руку подать в минуту душевной невзгоды». Таким образом, жизнь представляется всего лишь «пустой и глупой шуткой» («И скучно и грустно»).

Идеалом недостижимого покоя и гармонии предстает перед исстрадавшимся героем удивительная картина ночной природы, порождая мысли о безысходности земного бытия («Из Гёте (Горные вершины…)».

Мечта о благодатном сне без пробужденья, в котором воплотится давняя мечта Лермонтова о том, чтобы «песни земли» слились со «звуками небес», звучит в стихотворении «Выхожу

один я на дорогу».

В зрелой лирике Лермонтова тема одиночества и неустроенности все чаще начинает принимать форму символической обобщенности. Образы мира природного становятся символами чело­веческих судеб. Так, никогда не встретятся фатально разлученные сосна и пальма, навеки расстанутся старый утес и тучка золотая, погибнут прекрасные пальмы — жертвы собственных страстей и человеческого бездушия, покорится чуждой воле гордый Казбек, нигде не найдет пристанища дубовый листок («Три пальмы», 1839; «На севере диком стоит одиноко…», «Утес», «Спор», «Листок», 1841).